ЭПОХА ЭДОДИКАЯ АЗАЛИЯ

Со времен богов мужские сердца пленялись красотой женщин, но кажется необычным и странным, когда случается видеть, что они очаровываются цветущей красотой юношества, отнюдь не женской. Однако, несмотря на то, что Будда проповедовал избегать горы Имосэ 1 , священники низкого ранга вступали на Путь любви к юношеству, чтобы высвободить свои чувства, ведь их сердца сотворены не из камня и не из дерева. Подобно водам, падающим с вершины Цукубанэ и образующим глубокое русло реки Минано, в наши дни эта любовь, бывает, превосходит по силе любовь между мужчиной и женщиной. Даже сердца храбрых воинов смущались этой любовью, не говоря уже о придворных и аристократах. Простые жители в горах, собиратели дров для очага, также познали удовольствие быть под сенью молодого деревца. Тем не менее, японская песня довольно редко воспевает такую любовь.

Вначале была песня "в горах вечнозелёных", принадлежащая Синга Содзу, ученику Коя Дайси 2 , и помещенная в "Собрание старых и новых японских песен". Эта песня, обнаруженная первой, словно перышко, отважно колыхающееся на зелёных волнах полевой травы, указала на Путь любви к юношам, на который не гнушались ступать даже высокопочитаемые люди, чтобы познать его на своём опыте. Однако в последующих императорских антологиях, начиная с "Сюисю" и включая "Син Кокин Вакасю", представлено всего несколько песен на эту тему. Мне не удалось обнаружить ни одной песни в предыдущих тринадцати антологиях 3 . Вполне вероятно, что несколько таких песен существует, но я незнаком с ними.

В "Исэ-моногатари" и "Гэндзи-моногатари", а также в "Сагарамо" и "Макура-но соси" много рассказывается о любви и страсти, но не такого рода.

Вероятно, поэтому люди находят забавным и необычным то, что некий человек предложил мне собрать старые песни и рассказы о любви к юношам в одну антологию. Таким образом, как-то дождливым вечером в четвертый год эпохи Эмпо (1676), восьмого месяца, пятнадцатого дня я проводил время больше в праздном созерцании дождя, тоскуя о лунном проблеске, чем был занят делом, когда сидел одиноко под лампой, выбирая из "Кокинсю" и других коллекций японской поэзии стихи и прозаические фрагменты вместе с картинками для этой антологии. Я нашёл много трогательных отрывков, которые сохранились в моей памяти. Я записал их слово в слово и дал название этой антологии "Дикая азалия".

Я не включаю в неё разные нашумевшие истории, ставшие известными в последнее время, отчасти из-за благоразумия и отчасти по причине того, что они не будут интересны для тех, кто многократно был наслышан о них.

ДИКАЯ АЗАЛИЯ

Память сердца, ты Как дикая азалия в горах Средь молчаливых скал. Моим словам не выразить любви, Они лежат камнями.

Омовением священным Твой юный лик преображенный Навечно в сердце у меня. Мой мальчик, ты вне сравнения Среди других купальщиков!

Всем сердцем ждал тебя, Я ждал, когда явишься предо мной, - И дни прошли напрасно. Ослабла нить моей печальной жизни И скоро оборвется, видно.

На заставе Аусака Впредь замутит ли кто-нибудь Чистые воды родника? Ах, как недолго сияла луна, Отражённая в этих водах!

5 8 Саки-но Рисси Кёсэн

Напрасно думаешь, Что изменился я и стал другим, Ведь ненависть моя Не позволяет мне забыть тебя, Изменника любви моей!

6 9 Гон-но Содзу Ёэн

Ясным месяцем, полным, Медленно переплывал бы ты небеса В странствии любовном. Ах, глядел бы я на твой лик светозарный, Сияющий на моем рукаве слезами!

Ты утаил свой лик, Подобно луне в дождливую ночь За грядой бегущих облаков. Быть может, кто знает, и вправду Это ты озаряешь мой путь?

Сокол поднялся Над долиной Микари, Взлетел высоко. Не так ли уходит любовь По дороге разлук?

О, соловей, Не забывай старинное гнездо В родной долине, Если ветка сакуры в цветах Окажется тебе милей!

10 13 Дайсодзё Гёсон

Столичной сакуры Цветенья ради прилетел он, Этот юный соловей. Ах, возможно ль позабыть Старинное гнездо в долине?

Ах, прежние разлуки Несравнимы с последней! Разве есть на свете Что-нибудь печальней Этого расставанья?

Разве мог представить я, Что прощальные звуки колокола в храме Раздадутся в память о тебе, А звуки флейты моей когда-нибудь Оплачут последнее расставанье?

По дороге в Ёкава Я сделал первый шаг От мира бренного, Но память о любви твоей Тоской меня объяла.

В одеждах странника Ты травы мнёшь дорог иных, Разлучивших нас надолго. С тех пор, как мы расстались, Рукава мои влажны.

15 18 Содзу Хангэн

Средь водорослей Ныне ты подобен жемчугам! На дно любви Какая боль тебя толкнула? Какая глубина печали.

16 19 Сэнсай Сёнин

Вдвоём когда-то Мы любовались лунным светом. А ныне, ночью этой, Быть может, он ведет тебя В последний путь?

17 20 Сэнсай Сёнин

Ты был во сне Иль наяву? Неведомо Откуда ты пришел И, сердцем овладев, меня Поверг в смятение!

18 Сэнсай Сёнин

О, как желал бы я Поведать о смятенном сердце - оно, Как облако, блуждает! Ах, сквозь него явился мне всего на миг Цветущий облик твой, желанный!

19 Принц Умэвака

Цветенье сакуры увидев, Я был пленён их красотой недолговечной, Блуждал, как облако ночное. О, сердце, как можно доверять тебе, Коль предаешься пустоцвету?

20 Принц Умэвака

В мире, где правит ложь Неведомая мне, я клятву приношу тебе Быть преданным в любви! О, даже сердце ревнует моё К тому, что я любим тобою и желан!

21 Принц Умэвака

Как, рассвет уже? Неужели Ночь прошла, как миг, в объятиях твоих И расставаться нам пора? Я ли слезы лью на рукава твои Или луна в моих слезах?

22 Сэнсай Сёнин

Я слезы на рукав роняю С тех пор, как мы расстались на рассвете. О, любование луной вдвоём. Ночами долгими меня томит разлука, Я слез любви не растеряю.

23 Принц Умэвака

Если смерть придет И меня поглотят волны, Пусть лунный свет С вершины горной Пронзит глубины вод.

Я говорил: "Люблю!" И снова признаюсь в любви к другому. Что значит это, лгал я? Нет, теперь люблю иначе я, Не так, как прежде.

Не ведает сердце Наших путей, не скажет оно, Что готовит судьба. Я тоже клялся однажды Ради любви умереть.

26 22 Санги Такасуэ

Пред святой горой Я стою на дне долины - Как глубока она! Вот так же восхожу к вершинам я Твоей любви неодолимой.

27 23 Фудзивара Такасуэ

Как разрослась трава В моем саду, вблизи моих покоев! Её примяли твои стопы Лишь немного, проложив тропу К любви моей, цветущей без ухода.

О, как завидую луне, Её невозмутимым взорам Безбоязненно смотреть В глаза чужие каждый вечер, Странствуя на запад!

29 25 Содзу Какуки

Исполнил ты письмо После долгих дней разлуки Бледными чернилами! Что ж, видно, ты желал, Чтоб я тебя не видел.

Помни, друг, всегда Тот путь луны в высоких небесах, Озаренных ярким светом В час ночной, куда б тебя ни уводили Дороги странствий!

Пусть наша жизнь - Как облако, плывущее без следа, Пусть так! И всё ж. Охвачен я печалью, покидая Эти горные вершины.

Если б луна нечаянно Убавила света этой ночью осенней, Как было б печально И одиноко в тёмных горах, В пустынном селенье!

33 Рэнтю-хоси

Если жизнь моя Невзначай оборвется от счастья, О, друг мой милый, Обещай же после смерти моей Помнить имя моё!

34 Насимото Садзу, ответная танка

Разве ведомо нам, Кто первым из жизни уйдёт? Если я поклянусь Помнить имя твоё, то рискую Прослыть пустословом.

35 Дзисин Сёнин (Сэйго)

О, как тоскую ныне я И слезы проливаю, словно волны! О, как желал бы я Омыть слезами берега иные, Куда причалил Хамакосо!

36 Какутё Содзу

Ах, смысл утратив, Жизнь померкла для меня. И в мир иной за тем, Кого мы провожаем со слезами, Последовать желал бы я!

Из глубины самой, В стремнине горной я Вопросом задаюсь: Доколе пениться хребтам, Иль здесь их устье?

38 30 Ответная песня мальчика Титосэ

Ах, если б ты спросил, Я б тебе ответил непременно, Куда мой путь лежит, В каких горах укрыт мой храм, Если бы ты спросил, конечно.

39 31 Тайсё, сын Первого Министра

Пятый месяц, льют дожди. Ах, видно, из презрения к тебе, мой друг, Соловей молчит в моём саду, К тому ревнует он, кто ныне ты в сердце У меня нашёл приют!

40 Ответная танка Дзиздю

В этом месяце дождей, Если даже разойдутся облака, Нет, не прилетит Из-за гор далеких соловей В твой сад цветущий!

Волны в заливе Сума Словно из прежних, далеких времен Растревожили сердце моё! И, захлёстывая слезами, ветер осенний Бьёт в лицо рукавами.

Как сожалею я - Ох, горькая моя судьба - Быть вдали от тебя! На дороге расставанья пропадает жизнь моя, Подобно капелькам росы.

Я бежал по твоим следам, Но ты не ведал о моих путях Нескорых. И вот уж ты, Укрытый мхом густым, далече, Но ждешь меня как прежде.

Знает месяц неполный, Что ждут его на вершине горной. Правда ли, скажите, Что в чистых водах храма Сияет свет его незамутненный?

45 33 Танка неизвестного монаха

Как возможно такое, Чтобы ты позабыл "Цветы слов"? Или, быть может, Увяло сердце, в котором когда-то Цвела твоя любовь?

Сётоку 3 (1713) Третий месяц, знаменательный день. Императорская столица. Савада Китидзаэмон, издатель этой книги.

Нам не представляется возможным говорить без сомнения об авторстве книги, озаглавленной "Дикая азалия", но передавший нам эту книгу человек сообщил, что её написал Китамура Кигин в поздние годы своей жизни. Мы приняли её и внимательно ознакомились. Однажды нам случилось показать её одному монаху по имени Кэнсюси Кандзю. Он сказал нам: "Это замечательная книга, в ней содержится много редкостных произведений. Очевидно, что автор этой книги не простой человек. Действительно, каждый интересующийся темой мужской любви найдёт её превосходной для чтения". Когда мы взвесили всё, то пришли к мнению, что если не воспользуемся возможностью опубликовать эту книгу, то на пути просветления мы не станем выше сёмон 34 . Мы надеемся, что мужчины будут читать эту книгу вместе с юношами, которые еще не достигли просветления на пути любви, и что она станет источником истинного наслаждения для многих. И в заключение: публикуя книгу, мы решили украсить её картинками.

Перевел В. Горегляд

Глава 43

Однажды поздней весной, когда стояла великолепная тихая погода, я проходил мимо одной богатой усадьбы. Трудно было не залюбоваться аллеей вековых деревьев и осыпающимися цветами в глубине двора, и я вошёл в калитку.

Решётки на южной стороне дома были полностью опущены, здесь царило безмолвие. С восточной стороны дверь была достаточно широко открыта. Заглянув через отверстие, проделанное в бамбуковой шторе, я увидел юношу лет двадцати привлекательной наружности. Он сидел в непринуждённой позе и читал развёрнутый на столе свиток.

Хотелось бы знать, кто это был?

Глава 44

Из грубо сплетённой бамбуковой калитки вышел очень молодой мужчина. И хотя при свете луны оттенки одежды были видны плохо, в своём блестящем охотничьем платье и густо-фиолетовых шароварах сасинуки он казался особой чрезвычайно знатной.

Пока мужчина в сопровождении мальчика-слуги шёл, раздвигая увлажнённые росою листья риса, по узкой тропинке, что далеко-далеко вилась среди поля, он с большим искусством самозабвенно играл на флейте, а я с мыслью о том, что в этом захолустье нет никого, кто мог бы, услышав его, проникнуться очарованием, тайком следовал за ним.

Кончив играть, мужчина вошел в храмовые ворота, расположенные у подножия горы. Там виднелась повозка, стоявшая на подставке сидзи; по всему было видно, что она из столицы. Заинтересовавшись этим, я задал вопрос слуге.

- Пока принц здесь, в храме будет служба, - ответил мне он.

К главному храму всё подходили и подходили служители. Вдруг мне показалось, будто ночной прохладный ветерок невесть откуда принес аромат благовоний. Несмотря на то, что здесь было всего лишь безлюдное горное селение, фрейлины, что прогуливались по галерее, которая ведёт от опочивальни к храму, уделяли много внимания тому, чтобы сделать благоуханным ветер, уносящий запахи их одежд.

Буйно заросшая осенняя степь была покрыта обильной росой, на что-то жаловались насекомые. Мирно журчал ручеёк. Мне показалось, что бег облаков здесь стремительнее, чем в небе столицы; луна то прояснится, то нахмурится - и всё это так непостоянно.

Глава 54

Жил когда-то в Омуро очень миловидный мальчик-прислужник. Несколько местных монахов задумали как-то пригласить его поразвлечься. Позвали монахов-музыкантов, заботливо приготовили изящные коробочки-вариго, со вкусом уложили туда закуску, закопали всё это в укромном уголке на холмах Нараби-но ока, а сверху засыпали кленовыми листьями, чтобы нельзя было ничего заметить. Придя затем в храм, они позвали мальчика и, довольные собой, отправились вместе с ним бродить, пока, вконец утомлённые, не оказались на облюбованной заранее замшелой полянке.

- О, как мы утомились! - запричитали они. - Ах, нет ли кого здесь "осенние листья разжечь"! О монахи-чудодеи! Постараемся же вознести молитву! - и, обратившись лицами к дереву, под которым были схоронены припасы, принялись перебирать руками чётки, с преувеличенным усердием сплетать пальцы, усиленно хлопать. Потом разгребли листья и. ничего не обнаружили.

Решив, что они ошиблись местом, монахи перерыли всю горку, не оставив на ней живого места, но безуспешно. Кто-то подглядел, как они зарывали коробочки, а когда все ушли в монастырь, украл их. Монахи поначалу лишились дара речи, а потом набросились друг на друга с самой непристойной бранью и, озлобленные, вернулись к себе

Дело, от которого ждёшь слишком большого удовольствия, никогда не получается.

Первое издание мужской гомоэротической антологии "Дикая Азалия" появилось в 1713 году в Киото, издателем был Савада Китидзаэмон. В его предисловии говорится, что её составил в 1676 году Китамура Кигин.

В условиях, когда любовь между мужчинами является табуированной темой в обществе, а художественные произведения исключаются из литературного канона, появление такой антологии может показаться случайным и маргинальным явлением, однако в Японии семнадцатого века любовь между мужчинами не клеймилась позором и была органичной частью литературной традиции.

Что же вызвало её к жизни? Во-первых, этому способствовала в XVII веке поэзия хайкай, которая на ранних стадиях формирования включала в систему своей поэтики гомоэротические мотивы как естественный чувственный элемент человеческой природы. Во-вторых, эта антология была частью большого литературного процесса, осваивающей тему любви между мужчинами, которая отражена в народной просторечной прозе XVII века кана-дзоси.

Мужская модель любви называлась в Японии "вакасюдо" - "путь юности". Японская традиция допускала только иерархические отношения между мужчинами: за взрослыми закреплялась роль покровителя и наставника для подростков и юношей. Почти из двухсот книг кана-дзоси, дошедших до наших дней, в одной десятой появляется эпизодически или занимает большую часть книги тема гомоэротической любви.

Писателями кана-дзоси часто выступали самураи низкого ранга или монахи, проживавшие в монастырях вблизи столицы, а также врачи, аристократы и ученики конфуцианских школ. Содержание этих книг представляет собой разговор авторов со своими читателями о значении и опыте любви между мужчинами. В повествование включались также идеологические, социальные и элементы. В произведениях прежних эпох, особенно хэйанского периода, в таких как "Исэ-моногатари", "Гэндзи-моногатари" и императорских антологиях, воссоздавалась модель любви между мужчинами и женщинами, однако мужская модель любви как самостоятельное явление в литературе стала оформляться только в XVII веке в условиях развития городской культуры.

Новое нарождающееся сословие горожан переняло практику мужской любви у самурайского сословия и буддийской элиты, внедряло её в театр Кабуки, где вскоре стала процветать в форме подростковой проституции. В результате официального запрета, который преградил женщинам путь на театральные подмостки, с 1629 года в театре Кабуки женские роли исполняли исключительно мужчины. Таких актёров называли оннагата. Их воспитывали с малолетства. Один из самых выдающихся актёров того времени Саката Тодзюро (1647-1709), вождь реалистической школы, говорил: "Оннагата сначала становится женщиной, а уж потом играет её". Высокие духовные стандарты "вакасюдо" вульгаризировались в театральной среде и посадского населения городов.

В элитной прозе кана-дзоси постоянно идёт борьба за собственные духовные традиции "вакасюдо", отличные от вульгарных нравов нарождающейся буржуазии. Ведь на смену идеализации гомосексуальной любви в аристократической среде (кстати, тоже предпочитавшей "мужской театр"); на смену мальчика-сиго, которых держали при себе офицеры, воспевавшие любовные похождения и кодекс чести и преданности юного любовника к своему покровителю; на смену чашам с кровью, которыми обменивались любовники, в театр пришла продажность и вульгарность. Мальчики-вакасю стали женоподобными, изнеженными. В те времена распевали: "Девушка? Одумайся, это юный Иородзуносукэ! Ещё один фантом Нарихира".

Воссоздавая историю "вакасюдо", киотские писатели изображали её без эротики, противопоставляя намеренной эротизации на театральных подмостках Кабуки. Произведения в стиле кана-дзоси напоминали читателям о существовании духовных ценностей "вакасюдо" в целях назидания для современных самураев, священников и горожан. По этим книгам мужчины учились, как лучше любить юношу; а юношей обучали, как отвечать на эту любовь. Вводя в оборот литературные источники прошлого, антология "Ивацуцудзицу" тоже призвана была укреплять духовные традиции.

Когда Китамура Кигин (1625-1705) завершил в 1676 году собирать антологию, ему исполнился 51 год, за его спиной был научный труд "Когэцусё" - комментарий к роману Мурасаки Сикибу "Гэндзи-моногатари". Большую часть жизни он зарабатывал себе на проживание тем, что давал уроки по композиции вака и хайкай самураям, торговцам, богатым крестьянам. Среди его учеников, кстати, числился Мацуо Басё. Обучая правилам композиции хайкай, Кигин отдавал предпочтение любовным стихам - кои-но ку, в которых тема мужской любви занимала не последнее место, чтобы подчеркнуть отличие от других поэтических школ, процветавших в XVII веке - Тэймон и Данрин.

Любовная тема в поэзии хайкай последовательно развёрнута в антологии "Собрание осыпанных цветов" - "Раккасю", 1671 года. Кигин сознавал, что гомоэротические мотивы используются в хайкай для создания различных художественных моделей. Вероятно, задумывая свою антологию, он имел целью дать начало другой литературной традиции. Позднее Кигин был назначен официальным наставником японской поэзии в правительстве Токугава как эксперт в японской литературной традиции.

Название этой антологии пришло из танка №495 первой императорской антологии "Кокин Вакасю", собранной в 905 году. Этой поэмой неизвестного автора Китамура Кигин начинает свою антологию. В комментариях он цитирует версию Китабатакэ Тикафуса о том, что это стихотворение принадлежит Синга Содзу, который адресовал её придворному поэту Аривара-но Нарихира, чья красота так пленила священника. Вероятно, что эта легенда является продуктом зависти и придворных интриг, развёрнутых вокруг его имени. Однако в XVII веке эта поэма воспринималась публикой уже как икона мужской гомоэротики. Ихара Сайкаку включил её в книгу "Великое зерцало мужских желаний" (1687), а также в "Азбуку мужской любви". В кана-дзоси под названием "Слюнявчик", написанное в 1653 году и опубликованное в 1663, также цитируется это стихотворение.

В любовной поэзии классического периода не обозначался объект любви: чувство желания, жажды или вожделения выражалось безотносительно к полу того, кому посвящались стихи. Нередко мужчины писали стихи от имени женщины. Это был литературный приём. Таким образом, гетеро- и гомосексуальная поэзия смешивалась в императорских антологиях, а создание антологии "Дикая Азалия" представляет собой первое в Японии разделение любовной поэзии на две традиции.