Русский панк-хардкор: часть первая

В новой серии материала «Волна» будет рассказывать о различных отечественных музыкальных сценах — и об удивительных историях жизни людей, которые эти сцены создают. В первом выпуске — 8 главных героев здешнего панк-хардкора (во втором будет еще восемь).

What We Feel

Примерно так выглядят концерты What We Feel

Фотография: предоставлено группой What We Feel

«Интересоваться музыкой я начал классе в пятом, в 1991 году. Школа у нас была достаточно совковой — но несмотря на строгие порядки, в нашем классе училось достаточно раздолбаев и хулиганов, к которым я вскоре благополучно прибился. Мы очень любили музыку и слушали все подряд, причем запоем: «Мальчишник», «Дюна», «Любэ», «Кар-мэн». У самых зажиточных из нас были советские гетто-бластеры «Электроника». Особым шиком считалось ходить с ним по району, но нужно было быть осторожным — могли надавать по носу и отобрать, время было весьма голодное и угрюмое. Более продвинутые парни из школы делились с нами кассетами, и меня постепенно начал прикалывать панк-рок. Sex Pistols, Dead Kennedys, Exploited оказались близки мне как музыкально, так и по состоянию души. Анархия! Мы смотрели перестроечные фильмы про субкультуру типа «Авария — дочь мента» и мечтали потусоваться с продвинутыми панками. Но узнать, где проходят концерты, было невозможно. Казалось, что жизнь, которая меня очень сильно интересовала, проходит мимо.

Двери в новый мир мне открыла книга «Золотое подполье». Там были ответы на все вопросы, которые меня интересовали. Отдельные куски этой книги я вызубрил наизусть, а главное, теперь я знал, что искать. «Пурген»! «Банда Четырех»! «Инфекция»! «Четыре Таракана»! На следующие несколько недель я буквально поселился на рынке у ДК Горбунова, а в 94-м наконец попал на свой первый настоящий концерт, где играли «Банда четырех», Ник Рок-н-ролл, «Теплая трасса» и почему-то «Мастер». Ну а год спустя сбылась мечта — я пошел на концерт «Пургена» в старом «Р-клубе» на Талалихина. Увиденное снесло башку — 200 человек настоящих панков с ирокезами, на офигенной самодельной одежде; в клепках, тяжелых ботинках. Я поставил ирокез, сделал себе балахон Exploited и начал посещать все концерты, помеченные словом «панк».

Одна из программных песен What We Feel «Вместе». Минск, осень 2013 года

Потом в жизни появился футбол, потом околофутбол — тусовка панков с нашего района сбрила ирокезы, облачилась в бомберы и резко поправела. Я, разумеется, не отставал от моды, купив себе на первые заработанные деньги ботинки польской фирмы Get a Grip с шурупами в подошве. Мы гоняли на выезды, бухали, дрались, слушали саундтрек к «Скинам» и ощущали себя «элитой белой расы». Одновременно я начал осваивать бас-гитару, поведясь на распространенный стереотип, что играть на четырех струнах проще, чем на шести. Вместе с бывшим одноклассником начали участвовать в самодеятельной группе. Играли все подряд: рок, регги, выступали вместе с «Умкой и Броневиком», Dub TV, Jah Division. Моя лысая голова сильно контрастировала с окружавшими меня патлатыми и добродушными хиппи-ребятами. Наверное, поэтому вскоре футбол и тяжелые ботинки отправились в мусорку, а я выбрал для себя то, о чем всегда мечтал, — играть в группе. Наша команда была достаточно популярной на клубном уровне, но играть мне всегда хотелось именно панк. Поэтому, когда в 2000 году на одном из первых панк-форумов я увидел объявление о поиске в музыкантов, то сразу решил попробоваться. С этого момента для меня началась новая жизнь, жизнь в панк-роке. А потом в хардкоре.

Надо сказать, что я не люблю хардкор. Просто из всех музыкальных сцен, которые существовали в Москве в 2000-х, политизированная DIY-хардкор-среда больше других соответствовала моим представлениям о том, как должна выглядеть нормальная, позитивная молодежная субкультура. Панк в те времена был в полном упадке: концертов было мало, их часто срывали неонацисты. В хардкоре меня в первую очередь привлекала самоорганизация. Можно и нужно было делать все самим: устраивать концерты и демонстрации, выпускать записи, издавать книги и фэнзины, организовывать системы некоммерческой дистрибьюции. И все это существовало на принципах взаимопомощи и дружеской поддержки. Ну и плюс, это была единственная сцена в Москве, хоть как-то выступавшая против неонацистов. Для непосвященных эти слова прозвучат, наверное, наивно и по-сектантски, но в те годы все это было очень важно, интересно и увлекательно.

Где-то в середине 2000-х маленькая тусовка начала превращаться в нечто по-настоящему глобальное и интересное. В конце 2005 года мы с друзьями из разных московских и питерских групп собрали группу What We Feel. Идея заключалась в том, чтобы сделать что-то резко политизированное с жесткими текстами, но более доступное для широких масс. Ситуация с неонацистами к тому времени обострилась. Они часто нападали на концертах; фактически шла уличная война. Темы наших будущих песен лежали на поверхности, мы просто были одними из первых, кто сказал о проблеме уличного нацизма громко, четко и членораздельно.

«Нет расизма — нет проблем!» — совместное выступление What We Feel и Distemper в берлинском клубе SO36

Самым жутким моментом стала для меня смерть Саши Рюхина, нашего знакомого, который был убит нацистами по пути на хардкор-концерт. Это был некий водораздел, мы четко поняли, чем каждый из нас рискует. Весь этот жесткий период пришелся на момент записи нашего первого альбома. Мы сидели на студии в Питере, разговаривали и думали, что нам делать дальше. Все наши переживания мы перенесли в песни. После выхода дебютника мы проснулись знаменитыми. Неожиданно выяснилось, что очень много людей думают так же, как мы, поддерживают нас. Мы начали ездить с концертами, много выступали по России, дали больше 150 концертов в Европе. Так прошло 8 лет.

Конечно, такое понятие, как возраст дает о себе знать, и многие вещи со временем начинаешь воспринимать по-другому. Все становится серьезнее и поэтому скучнее. Но если отвлечься от постоянной рефлексии и посмотреть на вещи трезво, я безумно счастлив, что могу заниматься тем, что мне нравится, и получать за это поддержку и уважение со стороны не только старых и проверенных друзей, но и совершенно незнакомых людей. Приходя на завод, где я работаю, я смотрю на парней, которым всего 25 лет, а они уже мертвы внутри, совершенно пустые, просто оболочка. И я очень рад, что до сих пор получаю позитивные эмоции от музыки, от концертов, от новых групп, от общения. Я отлично помню моменты в своем детстве, когда, стоя у зеркала, играл на воображаемой гитаре, представляя себя на сцене, и очень рад, что смог реализовать детские мечты. И я нисколько не злорадствую и не ставлю себя выше других. Просто очень нелегко сохранить в себе дух 20-летнего, когда тебе уже почти 35. В том, чтобы к этому стремиться, наверное, и есть самый главный смысл всей этой сцены лично для меня.

В прошлом году я ушел из What We Feel и начал заниматься другими проектами. Ребята же продолжают работу, пишут песни, ездят в благотворительные туры. Мы расстались друзьями и хорошо общаемся. Я считаю, пока у тебя есть желание и силы, нужно продолжать заниматься тем, чем нравится. В этом и есть главный секрет хардкора».

Dottie Danger

Хардкор-группы часто выступают в самых (в хорошем смысле) не приспособленных для концертов в местах

Фотография: предоставлено группой Dottie Danger

«Я рос в самой заурядной и, мягко говоря, незажиточной семье, но слыл неглупым ребенком. В 1993 году я прошел конкурс и попал в шестой класс экспериментальной школы, где преподавали поэтику и латынь. Там у меня появился лучший друг — социопат Саня, с которым мы наперегонки осваивали вредные привычки и рок-музыку, вырабатывали вкус к нехорошему, презрительному юмору. Сашу выгнали из хорошей школы раньше, чем меня, но дружить мы не перестали. Лет в 15 я вслед за ним увлекся панк-роком базового уровня (мистика — обложка альбома «Troops Of Tomorrow» The Exploited приснилась мне задолго до того, как я впервые ее увидел). Эта музыка прекрасно спасала от скуки и была полна оголтелой энергии. Однажды Саня купил кассету «Маррадеров» и принес мне ее на следующий день с рекомендацией: «От этой музыки хочется дать кому-нибудь по морде». Мне тоже страшно понравилось. Немедленно были приобретены записи 7 Seconds, Youth Of Today и Warzone — но поделиться этой радостью было попросту не с кем, никаких хардкорщиков я не знал, а на концертах «Маррадеров» тусовались не особенно компетентные (как я рассудил) люди постарше.

Я бесславно закончил невыносимую школу во дворе, никуда не поступил, начал работать в подвальной столярной мастерской и без труда стал своим в тусовке районных наци-скинов (других скинов тогда в Петербурге не было). Мой новый лучший друг Кузьма виртуозно спекулировал шинами на авторынке и мог сорить деньгами, несмотря на кризис. Мы тратили их на то, что поглощалось в зверских количествах, — бухло и музыку. Панк, хардкор, всякое праворадикальное барахло, сайкобилли и даже блэк-метал. Грядка скинов была небольшая, но отдельные персонажи уже ходили в какие-то мутные спортивные секции и даже посещали вонючие лекции о строении нерусских черепов. Но в основном мы проводили досуг бесцельно и довольно дегенеративно.

Это не могло не наскучить, и после одного особенно гадкого похмелья я решил стать стрейтэджером и зациклился на хардкоре. Оказавшись, таким образом, без старых друзей, я решил найти новых. Примерно в то же время местные единомышленники типа издателей фэнзина «Ножи и вилки» Шарапова со Слоном (в котором я при знакомстве узнал преподавателя факультатива по истории отечественной рок-музыки из той экспериментальной школы) наладили связи с москвичами и белорусами и устроили большой двухдневный фестиваль DIY-панка. На том концерте я впервые попал в мошпит, а также с беспокойством отметил, что москвичи одеваются в скейтерские шмотки и собирают огромные коллекции дорогих зарубежных компактов. До этого я считал, что военной куртки, тяжелых ботинок и кассет с ксерокопированными вкладками достаточно, чтобы быть довольным жизнью. За «фашистское прошлое» тоже было неловко, но в скором времени я уже сам переписывался с западными панк-лейблами, наживал друзей и лепил собственный крайне стереотипный фэнзин.

Весной прошлого года первая группа Мрачека Till I Die снова собралась вместе. Это — кавер на песню легенд американского панка 7 Seconds, в честь которой музыканты и назвались

К 2000 году появилась какая-никакая местная тусовка, мы ходили на концерты — в основном на поп-панк, ска-панк… В общем-то, если бы мы не собрали тогда группу ’Til I Die, то вместо нас это сделал бы кто-нибудь другой. Мы начали сочинять быстрые и пламенные хардкоровые песни на общечеловеческие темы и стали выступать для небольшого количества друзей и знакомых. Потом появились новые группы, их становилось все больше. Начали происходить веселые и иногда небезопасные приключения, но о них лучше расскажут ребята помоложе. А Dottie Danger образовались после распада ’Til I Die, когда мы с Джорджем (создатель лейбла «Карма Мира». — Прим. ред.) решили собрать новую группу.

Мне совсем не нравится мой голос, но, кажется, всем на это плевать. Нам, в принципе, достаточно той известности, которая у нас есть. Я не понимаю, зачем стремиться всем понравиться, когда ты знаешь, что на твоем концерте точно не будет пусто в зале; когда есть люди, которые выпускают твои пластинки в США, когда репетиции продолжают приносить удовлетворение и радость. Это было давно, но я злопамятный. Однажды какое-то недосягаемо компетентное … [пустой человек] из «Афиши» написало, что Dottie Danger — это «постгранж со скверными текстами». Ну и спрашивается, зачем вообще высовываться из уютной хардкоровой инфраструктуры, когда вкусы диктуют такие вот вундеркинды? Мы собой довольны, чувствуем себя полноценными рок-героями.

Заглавная песня с последнего EP Dottie Danger, монументального и мрачного. Обстановка в зале соответствующая

Я уже давно не стрейтэджер, почти не слушаю панк-музыку, редко хожу на хардкоровые концерты. Но большинство моих лучших друзей — это те, с кем я познакомился, грубо говоря, в мошпите. Моя нынешняя группа играет необычный тяжелый рок, я доволен своими стихами. И все равно мы остаемся частью того же подземелья — играем на нелегальных лесных фестивалях, путешествуем по стране на вэне с такими же бедолагами, отчаянно веселимся и многое видим. Хардкор, кстати, растет и свирепеет, мы проникли везде. Утром вы читаете на солидном аналитическом сайте колонку экс-вокалиста «Проверочной линейки», вечером идете в бар, который открыли парни из Engage At Will (потому что в другой бар вас не пропустил фейсконтрольщик из группы Next Round), ночью вашу машину поджигают какие-нибудь оголтелые поклонники группы «Красная контора»… Хардкор-сцена — не худший выбор, если хочется бежать от уродливого современного всего. Если хочется стать частью братства хороших, искренних и смелых ребят. Главное — не забывать смотреть на себя со стороны. И поменьше копировать зарубежную моду и друг друга».

Rooftops

Многие хардкор-группы тесно связаны с культурой скейтбординга

Фотография: предоставлено Rooftops

«В 13 лет мне надоело ошиваться по подъездам с районными гопарями. Я понял, что это тупое и абсолютно бесперспективное дело. После этого началось мое увлечение скейтбордом, мы с друзьями оккупировали технический бассейн за областным театром и начали там кататься. Нас пытались прогнать охранники и сотрудники театра, но потом они поняли, что это бесполезно. Все это начало заканчиваться с приходом в нашу жизнь наркотиков. Приходя в бассейн, я часто видел, как ребята тупо укуривались вместо того, чтобы кататься. Было очень многих жестких ситуаций, о которых можно рассказывать подробно и долго. Все это меня сильно напугало, я понял, что нахожусь не там, где должен и почувствовал, что иду неправильным путем.

В то же время, году в 2006, мы собрали группу. Играли какую-то мазафаку; я кричал в микрофон, а чуваки били по струнам. Все это было просто ужасным экспериментом, мы выступили в «Б-2» на каком-то говнорок-фестивале, и я оттуда ушел. В то же время я начал знакомиться с панк-хардкором или DIY-музыкой, как было тогда модно говорить. Мой друг Дима к тому времени уже успел сгонять на пару хардкор-концертов, но попасть на них человеку со стороны было совершенно невозможным. В те годы информация о гигах распространялась в основном через мессенджеры типа ICQ. Дима долго не брал меня с собой (видимо, думал, что я недостаточно крут, чтобы познакомиться с элитным хардкор-панк-сообществом), но в один прекрасный день я все же смог его уломать. Концерт проходил в каком-то продуктовом магазине. Когда я попал в эту атмосферу, я понял, что вряд ли смогу без этого жить.

Одна из наиболее характерных песен Rootpos — меланхоличный панк в духе Чака Рэгана и Hot Water Music

Окунувшись с головой в контркультуру, я, как и все новички, хотел преуспеть сразу во всем. Мы кормили людей на улицах, гоняли всяких уродов, мерзли на пикетах. Мне нравилось, что все происходило на улицах. Я вырос на улице, хотя, конечно, у меня был дом и как минимум один любящий родитель; была школа, я ходил во всякие секции, но мое сознание сформировалось за пределами дома, и я этому несказанно рад. Это стимулировало менять вокруг то, что не устраивало.

В 2007 году, сформулировав для себя некоторые важные мысли, мы с Димой создали коллектив, из которого потом выросла стрейтэдж-группа Flawless Victory. Должен сказать, что к тому моменту я еще не был стрейтэджером, мне было сложно бросить курить, так как на тот момент я курил уже семь лет. Пить я бросил после стыкового матча сборной России, когда наша команда прошла в чемпионат Европы. На нашем скейт-споте постоянно тусовались нацики, задиравшие нас, скейтеров, представителей неведомой им буржуазной западной культуры. После того матча я, будучи в говно, полез драться с этими здоровыми мужиками, тоже пьяными, которые стояли и, радуясь победе, выкрикивали националистические лозунги. Естественно, через секунду я уже лежал на земле, прикрывая лицо руками. После этого я понял, что пить больше нельзя. Если бы я в свое время не отказался от табака и алкоголя, то сейчас бы не делился с вами мыслями о судьбах сцены, а затягивал бы жгут вокруг вены.

Flawless Victory — отчаянная стрейтэдж-хардкор-группа, на обломках которой возникли более спокойные и умиротворенные Rooftop

Flawless Victory были как стая волчат. Мы подписались на московский стрейтэдж-лейбл Hard Times с целью изменить представление об этой культуре в хардкор-панк-сообществе, которое тогда сходило с ума от агрессивных высказываний между песнями участников группы xHaramx. Нас многие ненавидели. Помню, как на одном из концертов Flawless Victory я со сцены попросил ребят не курить на танцполе. После этого нас стали называть милитант-клоунами. В итоге Flawless Victory распались. Так было надо, пришло время, и все тут.

В 2011 году уже с другими чуваками мы вышли на сцену как Rooftops. Это было явно не то, что ожидали увидеть люди, помнившие о наших прошлых проектах. Ну, собственно, никто вам ничего и не обещал. Изначально мы ориентировались на Gaslight Anthem, Nothington и Hot Water Music. Сейчас мы играем гранж-рок 90-х, имея в виду таких родоначальников жанра, как Slowdive, Mineral, Hazel, Seaweed, Nirvana и других. Я давно не слушал хардкор, вернее, я возвращаюсь к нему время от времени, но не помню, когда в последний раз меня что-то из него цепляло. Вообще, я всегда стараюсь развиваться и учиться новым вещам. Последние полгода работаю с видеопроектами: снимаю рекламу, клипы, документальное и короткометражное кино. Мечтаю поработать с полным метром. На данный момент съемки полностью захватили мое сознание — так же, как когда-то это сделала музыка».

Bicycles for Afghanistan

Еще одное визуальное подтверждение тесных связей между скейтами и хардкором

Фотография: предоставлено группой Bicycles for Afghanistan

«В 2004-м я переехал в Москву из нашего последнего семейного пристанища в Днепропетровске (мы очень часто переезжали). Мой отец в молодости играл в оркестре на трубе, и они с матерью, пока она еще была жива, здорово пели песни вечерами. Наверное, этот образ меня преследовал, заставив взяться за инструмент. С 13 лет я фанатично играл на гитаре, поэтому в Москве я сразу же начал искать себе группу. Мне повезло, и среди моих новых друзей оказались ребята, которые ходили на панк-хардкор-концерты. Они дали мне послушать Unconform, «Мечты сбываются» и Marschak. С этих групп началась моя история.

Дальше был постоянный поиск новой музыки, среди которой попались группы вроде At The Drive-In и куча неслушабельного скримо, например, Jeromes Dream и Orchid. Последние перевернули все с ног на голову. Вскоре я стал частью своей первой эмо-группы Optimus Prime. Мы пытались влиться в панк-сцену и всячески игнорировали коммерческие предложения, которые сыпались на нас из-за популярности всевозможного продажного эмо с черно-розовыми челками. Мы сразу условились, что мы панк-группа и никакой другой сцены, кроме DIY, не примем.

Первая группа Алика Южного Optimus Prime, игравшая скримо-хардкор. Максимализм, надрыв и пафос

Моим первым панк-концертом стало шоу в клубе «Планета льда», где выступали What Are You Waiting For и многие другие. Атмосфера на концерте была непривычно дружелюбной; музыканты WAYWF постоянно говорили между песнями, объясняя их смысл, а публика делала вид, что находится в спорт-зале и поднимала в воздух невидимые штанги. После концерта мне рассказали о том, что шоу порой накрывают нацисты. Это произошло буквально на следующем концерте в том же клубе, когда не стало Саши Рюхина. В те годы произошли сразу несколько убийств, атмосфера на концертах была очень тяжелой, все были напряжены и напуганы. Ваня Костолом, охранявший концерты и делавший все, чтобы они проходили безопасно, тоже погиб. Я его прекрасно помню и буду помнить всегда.

В середине нулевых в панк-сообществе ощущалось некое юнити, сплоченность, энтузиазм и острое желание изменить что-то вокруг себя. Я стал вегетарианцем, начал участвовать в акциях «Еда вместо бомб», антифашистских шествиях, помогал собирать деньги для детских домов и приютов для животных. Потом были концерты в заброшенном тире в Жуковском и уютном маленьком «Клубе им. Джерри Рубина»; первый релиз Optimus Prime на лейбле Old School Kids и много друзей и поклонников нашего творчества из разных городов. Я начал организовывать концерты и привозить зарубежные группы. Вместе с друзьями мы сделали в лесу фестиваль «Молодость и красота», куда на третий год проведения съехалась тысяча человек. И все из ничего. Через некоторое время я уже играл одновременно в пяти группах, исполнявших музыку в диапазоне от фолка до краст-панка. Каждый день были репетиции или концерты, а затем — наш первый тур по Европе и выступление на чешском фестивале Fluff. Я был счастлив.

Наверное, самая показательная песня Bicycles For Afghanistan. «Останься со мной» — это квинтэссенция эмо-панка таким, как его видят участники группы

Сегодня все и вся перемешалось — панк-рокеры вышли из подвалов и выступают в парке Горького, концерты проводятся в магазинах одежды, а поколения зрителей, такое ощущение, успели смениться несколько раз. Впрочем, оно и к лучшему. Мне никогда не нравилась атмосфера закрытости, все это сектантство, когда невозможно было попасть на концерт, не зная определенных людей. С тобой никто не здоровался, к чужакам относились с недоверием. Я никогда не хотел превращать свою деятельность в какой-то большой секрет, поэтому всегда с радостью общался со всеми, кто подходил ко мне после концертов или писал письма. Во многих ребятах я вижу тот же заряд, что когда-то был у меня».

Павел Мятный

Хоть «Алмазное бикини» и играют серф, одна эта фотография показывает, что к хардкору они тоже имеют отношение

Фотография: предоставлено Павлом Мятным

«Моя подготовка к приходу в панк-рок длилась три лета, которые я провел на даче. Мой младший двоюродный брат Денис привозил по одной кассете каждый год, и все летние каникулы мы слушали его новинки. В 1997 году это был «Мумий Тролль» с альбомом «Морская» (полный сдвиг мозга, мальчик-девочка, странные эротические образы и драйвовый музон); в 1998-м The Offspring и их «Americana» (хана потолку и дивану); в 1999-м — «Король и Шут», «Акустический альбом». Разумеется, я не знал, что все, что мне так понравилось, называется панк-роком. Я так и оставался обыкновенным болезненным подростком с парой кассет, пока в первый учебный день 10-го класса не напился в школьном дворе с выгнанным из нашей школы «старшаком» Владом. Он вел себя очень дико, постоянно повторял слово «дико», и это было. дико! Влад ходил колесом, павлином, показывал сценки, кричал, постоянно говорил про мертвых старух и про зарытую евреями колбасу, что-то пел, изображал игру на барабанах. В тот вечер я понял, что достиг точки невозврата.

В 2000-м Влад ушел служить, а я познакомился с тремя стражами, стоявшими у ворот DIY и практически с нуля создавшими независимую сцену Кирова. Дрипс, Фанк и Кастет. Я стал хавать все не жуя: зины, переписанные кассеты, полное отречение от старого музла, стрейт-эдж, антифашизм, марксизм, изготовление собственного зина «Бумажные ужасы», первая группа VUNuMuGLeZ, трэшкор, металкор, переписка с людьми со всего мира, mp3-обмен, вегетарианство, эпоха Soulseek, эпоха имейл-рассылок. Мощнейший вихрь всего самого лучшего, что могло со мной случиться.

Примерно так выглядели выступления Павла Мятного: гитара, рабочий барабан, бас-бочка и песни про побег от ОМОНа и черные трусики

Летом 2002 года я узнал, что «становится все больше панков», тусовочный котел закипел, я постоянно знакомился с новыми людьми, пытался с ними репетировать, осваивать музыку со всеми вытекающими. В Кирове прошли несколько гаражных опен-эйров, которые разворошили все местное болото. Групп, соответственно, становилось все больше. C 2002 по 2011 годы я переиграл, наверное, в десятке коллективов, исполнявших музыку в диапазоне от нойза, маткора и стрейт-эдж-хардкора до ой-панка. Местные ветераны Unsubs стали набирать нехилый оборот и регулярно гоняли в столицы разогревать Agnostic Front и Madball. Наша молодежь стала ездить по всей стране автостопом, как грибы стали появляться крутейшие фесты типа кронштадтского и «Все вместе», просто хреново лето любви; рай, шоплифтинг, Крым. Ну а я что? Я в то время играл в группе «Ё».

В первом же туре мои соратники по группе нашли себе по невесте и начали гонять к ним в гости. География их влюбленностей была обширна, как глобус, тур-то был на всю страну. Я остался один — идеальное время для создания человека-оркестра. Эта мысль была, конечно, далеко не нова. Я долго искал нужную формулу, пока не посмотрел видео бешеного очкарика Джеффри Новака. Он выдавал не рокабилли с балладами, а вполне себе хардкорный музон. Я подглядел, как у него устроены все конструкции, предназначенные для того, чтобы стучать ногами по барабанам. Прикинул свои варианты, попробовал. Оказалось, что с координацией у меня полный порядок, все зазвенело уже на первой репетиции. Результат был потрясный: я съездил в пять туров. Удобно, один человек, куда захотел, туда поехал. Я не верил, что под уан-мэн-бенд люди могут устраивать стейдж-дайвинг, но оказалось, могут, и еще как.

На мой взгляд, проект «Павел Мятный» получился даже слишком популярным. Сначала я старался изображать из себя эдакого стендап-комика, так как музыка была еще не достаточно убойной. Но потом я стал только играть, и к последнему туру у меня кончились все шутки. Я понял, что «голая» музыка — это тупик. Я выгорел. Да и вообще, тащить все одному очень тяжело эмоционально. Никто не может тебя подтолкнуть на что-то или предложить какую-нибудь идею. Это если что и развивает, то умственные отклонения. И тогда я вернулся к старой-доброй групповухе. Мы сделали группу «Сельская молодежь». Дурацкий и простой хардкорный панк с хорошими гитарными аккордами. Странное дело, но у кировчан она не вызывала никакой реакции. Однако, выложив запись в интернет и поехав в тур, мы очумели от поддержки. Представьте, еще неделю назад я сидел и писал все эти тексты, и даже мы еще не успели их выучить, а люди в других городах уже подпевают.

Самый актуальный на сегодняшний день проект Павла Мятного — серф-группа «Операция: Алмазное бикини»

Осенью прошлого года я увлекся серфом и начал играть на барабанах в ансамбле «Алмазное бикини». Захотелось чего-то нового, нюансов и красивости. Надоело жить по формуле «если маме не нравится, значит, это хорошо». Мы пишем саундтреки к несуществующим фильмам и мультикам. Сначала сочиняется история, а потом находятся звуки, которые ее обрамляют. Так что тут можно и литературно самовыразиться.

Я считаю, что вся надежда только на молодых, каких-то совершенно других людей, чем мы. Те, кто постарше, уже свое слово сказали. Сейчас в Кирове есть куча атмосферных ребят с совершенно иным взглядом на происходящее. Есть скины, панки, хорошая тусовка автономов. Опять же помогают новые антиалкогольные законы — появилось много интересных баров, рассчитанных на живую музыку. Спрос на нее и лояльность людей к креативу бешеные. Трудно загадывать на будущее, особенно в нашей стране, но я скажу так: сейчас нам идут просто все карты в руки. Лучше, чем сейчас, не было никогда».

«Бард Волосатый Али»

Слово «Волосатый» в названии проекта Тимура Еналиева — в некотором смысле ирония

Фотография: предоставлено «Бард Волосатый Али»

«Когда я учился на первом курсе медицинской академии, ко мне в руки попал фэнзин Positive, на страницах которого неоднократно упоминался клуб имени Джерри Рубина. Там коротали досуг представители контркультуры и маргиналы. Моя первая группа Squat Tag Banda, работавшая в жанре ска-панк, являлась неким самородком в те дремучие, но непорочные времена. У нас не было ни друзей, ни единомышленников, да и почитателей почти не было. Нам приходилось выступать черт знает с кем и черт знает где (один раз перед ОПГ в кафе «Ромашка»). Впрочем, длилось это недолго.

Первый «официальный» концерт группы Squat Tag Banda прошел довольно интересно. В тот день в «Джерри Рубина» слетелись стаи пестрых ирокезов; мелькали клетчатые штаны и проколотые уши, шныряли косухи. Атмосфера экстравагантности распространилась далеко за пределы клуба, местным гопникам и дембелям это показалось гомосексуальной провокацией, и они совершили набег на посетителей концерта. Летали бутылки, палки и камни, аборигены висли на троллейбусных рогах с воплями: «Это мой район!»

Собственно, с тех самых пор немотивированное и «мотивированное» насилие вокруг DIY-концертов то сгущалось, то несколько рассеивалось, успев изрядно достать всех. Унылые бездельники, бесперспективные чмошники, подобострастные садисты еще с середины 90-х группировались вместе против всего нового, субкультурного. Я говорю о нацистах, разумеется. Ниша люберов к тому моменту освободилась, кому-то нужно было отравлять воздух. Долгие годы мы с друзьями-товарищами поддерживали, условно говоря, второе дыхание хардкор-сцены. Этим же занимались и другие персонажи. Музыка для нас была, слава богу, не единственным инструментом преображения реальности.

Одна из лучших песен предыдущей группы Тимура Еналиева «Рикошет», наверное, самой интеллектуальной отечественной DIY-панк-команды последних лет

Мне довелось поиграть в нескольких группах: Marschak, Loa Loa, «Ярче 1000 солнц», «Рикошет», «Сальпетриер». С одной стороны, мы играли все — от нойза до эмо — и были этому рады. Мы экспериментировали и радовались. С другой — мы активно гастролировали, вплетались в немузыкальные инициативы, несли логос, когда мрак сгущался. Иными словами, брали на себя больше, чем могли. На сегодняшний день «Бард Волосатый Али» является моим единственным, так скажем, творческим прожектом. Это, как говорил Дэвид Линч, и есть та самая резиновая маска клоуна. Я родился в этой маске. Подтверждением тому служит дневниковая запись моей бабушки Зои Васильевны: «Тимур постоянно кривляется, игры он предпочитает познанию». Сей творческий псевдоним был выбран мной в давние детские времена. В настоящий момент это эго, по моим наблюдениям, миновало пубертатный криз.

В прошлом остались юношеские переживания, питавшие мой сарказм. Музыка и текстура, хочу я этого или нет, обращаются в нью-эйдж. Заниматься всем этим с каждым днем все интереснее. Я работаю в психиатрии и наркологии и нередко, приходя домой обессиленным, обозреваю свои гитары. На них пыль и струны порванные; думаю: все, это финал, больше ничего не будет. Но пламя не гаснет, песни пишутся, вот и кино славное сняли, не так важно, найдет ли все это своих слушателей и зрителей.

Переход от многочисленных групп к сольной карьере произошел естественным образом, все само развалилось. Год за годом у меня накапливалась усталость. Ансамбли скисали, дела не шли. Положительных ребят изолировали, преследовали и уничтожали. Все это сильно давило. К настоящему моменту окончательно оформилась третья волна московского андеграунда. Образно выражаясь, появились клубы по интересам. И стало не так важно, кто что играет, на каком языке поет, что думает и чем занимается. Это можно описать одним словом «тусовка». Это сезонная депрессия. И сезон — мертвый, если спросить меня. С глобальной точки зрения, конечно.

«Я пил два дня и еще неделю подавленный ходил», — пишут в комментариях к клипу «Волосатого Али» «Обещание на рассвете» на YouTube. Скрипка, клавиши, гитара — однако назвать это бардовской песней не поворачивается язык

Дело в том, что «сцена» теряет свой шик, когда становится исключительно сферой развлечения, потребления. Но другой она сейчас быть не может. Толку от подполья уже никакого нет, но чтобы работать на поверхности, нужно иметь особую масть. Когда-то я разбирался с человеком, написавшим рецензию на Marschak в журнале Penthouse. С большой неохотою я снимался в телепередачах и отказывался от интервью, даже если за него предлагали мороженое. Хотелось опровергнуть законы эволюции на примере создания своего правильного мирка. Мягко говоря, не получилось. Что теперь? Я лежу на диване и смотрю телевизор, по выходным с ребятами мы играем в боулинг. Мы все еще опасны для общества».