Чтобы песня хоть единой строчкой…

Для тех, кто знал и любил Семена Каца, киевского барда, последние 17 лет прожившего в Касселе, и он сам, и его песни навсегда останутся каким-то непреходящим волшебством. Никогда он никого ничему специально не учил, – а запомнился Учителем; не высокая вроде бы поэзия, не великий вокал и совсем простая гитара, – а без этих песен мы себя уже не представляем, без них мы лишились чего-то очень важного. Но это – для тех, кто знал и любил.Как же поделиться этим знанием, этой любовью с другими, когда Сенин голос теперь звучит только в записи?Полтора года, прошедшие после его ухода, не смягчили потерю, но позволили трезвее взглянуть на феномен личности и песен Семена. Да, они неразделимы. В этом негромком голосе, в его смеющихся или горьких интонациях угадывалась прожитая жизнь – и эвакуация из Киева в угольном вагоне, и бескозырка Тихоокеанского флота, и 30 с лишним лет честного инженерства на Киевском радиозаводе, и неброское мужество при разборках «за песни» на парткоме, сорвавших ему сердце, и любимый им рябиновый цвет в Дарницком лесу, и горечь чернобыльских концертов, и его отъезд в Германию, где им организованы Кассельский клуб песни и два песенных фестиваля, и его приезды в Киев, превращавшиеся в общие праздники, и его нежная любовь к семье, и любимая присказка «Времени мало, а выпить надо»… Угадывались выстраданность, достоверность каждого слова, самоироничность и авторская ответственность за каждую мысль, нацеленность на равный диалог со слушателем. Наверное, это самое главное, что выделяет авторскую песню из других жанров и делает ее явлением не только и не столькоискусства, сколько среды человеческого общения.Выделяет. Как говорил замечательный литературовед Лев Аннинский: “То, чем бард проецируется нашкалу традиционных искусств – это все «среднепрофессионально». А то, чем бард славен – не проецируется…”К сожалению, в литературной среде сложилось устойчивое мнение, что человек с гитарой, сколь ни будь замечателен как человек, но как поэт – неизбежно второсортен. Да, такое бывает. Но как раз в случае с Семеном Кацем мне так не кажется. И недаром среди его лауреатств – приз «За лучшие СТИХИ Грушинского фестиваля 1976-го года».

Во-первых, его тексты великолепно афористичны, но не абстрактно, а всегда адресно. Киеву: «Ты мой жребий и судьба, ты моя черта оседлости…» Другу: «Мы и в самые холодные дни не тянули на себя одеяло…» Дочке, которая просит купить сестричку: «…За деньги купить можно только взрослых…»

Во-вторых, в них есть глубочайшая образность, позволяющая глядеть на одну и ту же фразу под разными углами, каждый раз открывающими новые смыслы. В песне об аистах в первой же строфе в одном слове трижды меняется ударение – «-высоко, вы-соко, высо-ко», и, как бы откликаясь на это, одни и те же слова «…на землю посмотреть с полета – не свысока хочу, а с высоты» напоминают и о сошествии к нам младенцев в аистиных клювах, и об упоении полетом в пору юности, и о горечи предчувствия неизбежности прощания души с телом, и о неотделимости горнего от земного во всей нашей жизни. В «Посвящении бардам» семь нот названы черноголовыми певуньями, и дальше они просто и естественно, как подруги, учат «…даже если трудно – не фальшивить и с чужого голоса не петь». Диапазон этой образности широк: мальчишка, отстоявший за чучеленка пост под холодным дождем; выбрасывающиеся на берег киты, которым из воды на сушу – «что для нас головою в омут»; шарик для пинг-понга, которого бьют по пластмассовой морде, как выскочку, с бесстрашной для 70-х, когда песня была написана, неожиданной и безжалостной кодой: «Партия»… и один из самых парадоксальных текстов о любви, полный страсти и целомудрия в своей задыхающейся недосказанности: «Снег звезд. Ширь. Глубь. Вен дрожь. Крест губ. Круг рук. Крик. Миг. Стон. Звон… Сон.»

В-третьих – абсолютная естественность, разговорность, как слов, так и мелодики стиха. Та самая легкая «неправильность», которая делает стих живым, неприглажено-достоверным, поворачивает наше подсознание от восприятия поэзии, как готовой истины, к поэзии как к акту совместного с читателем поиска этой истины.

Сочетание этих трех примет заставляет вспомнить о Борисе Слуцком, которого Бродский считал большим поэтом, едва ли не лучшим в России второй половины 20 века. Я никоим образом поэтические «ранги» Каца и Слуцкого не сравниваю. Но и не могу забыть о том, как Семен за одну ночь начитал на старенький диктофон «голос поэта» для спектакля театра «ЭТАП» «Повесть про совесть», и завороженные этим голосом зрители потрясенно спрашивали нас, почему на сцене не было заявленного в афише Каца, и где мы достали такую великолепную запись настоящего Слуцкого… Вот что такое – общность, соразмерность поэтической интонации.Перед вами – 6 песен Семена Каца, написанные в разное время, записанные как поэтические тексты. Попробуйте и прочесть их, как стихи, и расслышать спрятанную в них песенную мелодию, и различить личность автора… тогда, может быть, вам захочется услышать их «живьем», и сбудется заветная мечта любого настоящего поэта: «…Чтобы песня хоть единой строчкой, хоть на день пережила меня. » Пережила – и продолжила его жизнь.Теперь уже в нас.

Я слушаю, – и мне не все равно,Как двое, что за мной сидели в зале,Сорокалетней давности киноБеззлобно и безжалостно ругали. Наш мир на довоенный не похож, – Другими стали мода и запросы:Не встретишь патефонов и галош,И старики – Шульженко и Утесов…

…Навылет через нас прошла войнаИ детство унесла наполовину.И страх еще наводят на меняПодвалы и пожарные машины. И справедливым кажется по мне, –Не требую ни лычек, ни медалей, –Чтоб детям, выраставшим при войне,Как воевавшим, год за два считали.

Мы выросли, мы изменились сильно,Но ест еще глаза военный дым…И юмор довоенных кинофильмовНе кажется наивным и простым.

Имейте мужество начатьСегодня, а не завтра.Имейте мужество врача,Скрывающего правду.И если вдруг на полпутиВам ноша сгорбит спину, –Имейте мужество пройтиВторую половину.

И если женщину однуНе хочется обидеть,И если женщину однуНе хочется вам видеть,И вы не можете порватьНеделю за неделей –Имейте мужество сказать,Как есть на самом деле.

Имейте мужество молчать,Не вязнуть в мелкой ссоре;Имейте мужество рыдать,Поняв чужое горе.Его не купишь, – всё равно, –Ни с возрастом, ни с чином…

Имейте мужество – оноПрисущее мужчинам.

Стою я один в толчее на ступеньках вокзалаИ в тысячный раз сомневаюсь – звонить или нет.И, может быть, к счастью, что поздно и времени мало,И, может быть, кстати, что нет телефонных монет.А помнишь, как ты говорила: „С тобой хоть на полюс. “ –Задумчиво имя твоё на стекле вывожу…И с каждой минутой всё дальше уносится поезд,И я, к сожалению, в поезде этом сижу.

Я думал, что всё отболело, прошло, миновало,Но внутренний голос меня уверяет в другом.Сейчас позови – и к тебе возвращусь я по шпалам!Но только сейчас – я не знаю, что будет потом…Столбы и деревья увязли в сугробах по пояс,Ищу в небе нашу звезду я и не нахожу…И с каждой минутой всё дальше уносится поезд,И я, к сожалению, в поезде этом сижу.

Внезапная мысль обжигает, что ты уже в прошлом,И нужно вернуться, и честно сказать, что неправ,И хочется поезд оставить и прыгнуть с подножки,И чешутся руки сорвать запрещённый стоп-кран, –Я спятил, наверно! Да что ж происходит со мною?Решительно красную ручку в ладони держу.

…Но с каждой минутой всё дальше уносится поезд,И я, к сожалению, в поезде этом сижу…

Я один на одинС белой пеной рябин,Здесь душою и телом воскресну.К лесу тянет меня,Как корабль на маяк,Как хмельного на грустную песню.

Без волшебных „сим-сим“Я открыт перед ним, –Он глядит на меня, не мигая.И лукав, и смущён,И загадочен он,Будто впрямь про меня что-то знает.

Дятлу в тягость жара,Он в работе с утра,А зачем? – я и понял не сразу:Он стучит напролёт,Он по дереву бьёт,Чтоб никто ненароком не сглазил.

Им бы вволю попить,Им бы сочными быть,Им цвести и шуметь здесь по праву. Но, почти дураки,Лезут вверх сорняки,Забивая несмелые травы…

Если та, что поётДень-деньской без забот,Не про то накукует – не верь ей:Жизнь прекрасна, покаВдаль плывут облакаДа качаются кроны деревьев.

Огрызаясь и пятясь, оставили мы поле брани.И дышать тяжело, и горячие мышцы дрожат.Мы, прижавшись, сидим, зализав свои раны,И, как рана, горит этот ржавый закат.Не спасли талисманы, приметы, поверья и знаки –Пусть в них верят ребенок и самый последний простак.Оказались бессильными все зодиакиПротив «доброжелателей» и забияк.

Я не мщу им продуманной местью, как граф Монте-Кристо,За бессонные долгие ночи и чёрные дни.Но вода оставалась прозрачной и чистой,Когда косточки перемывали мои…Жизнь моя, ты меня, не щадя, проучала с избытком;Уж пора б, – но к твоим поворотам ещё не привык:Если правда, что учится каждый на личных ошибках, –То примерный и вечный я твой ученик…

Будет время, когда не спеша и вразвалку пройдём мы,На ходу каждый листик запомним, травинку и куст.Ну не может же быть, чтоб всё время одни лишь подъёмы! –Хоть ещё неизвестно, что легче – подъём или спуск…За спиной небольшие победы осталися где-то,Но я слышу сквозь боль, как уверенность зреет в груди –В том, что самая главная песня ещё не пропета,И что самая главная драка ещё впереди…

…Не спиной к ним, а пятясь, оставили мы поле брани.И дышать тяжело, и горячие мышцы дрожат.Мы, прижавшись, сидим, зализав свои раны.Вот и ветер уже зализал этот ржавый закат.

Песни петь и слушать не устану,Потому что, – так уж мне везет, –В детстве было у меня семь нянек, –Семь певуний, семь весёлых нот.Семь моих подруг черноголовыхВсё учили жить да не тужить, –С лёгкой их руки я стал намногоРаньше петь, чем просто говорить.

А ещё такому научили, –Постараюсь делать так и впредь, –Даже если трудно, не фальшивитьИ с чужого голоса не петь.Песня мне друзей дарила верныхИ врагов, – я всех запомнил их, –Только счастлив тем, что было первыхНесравнимо больше, чем вторых.

Я хочу, по сути, очень мало:Каждый день и много лет подрядЧтоб со мной была моя гитара –Пусть мне это близкие простят;Чтоб с друзьями знался не заочно, –Чтобы вместе грелись у огня;Чтобы песня хоть единой строчкой,Хоть на день пережила меня…