Алексей Кортнев: Я пока никак не могу примириться со смертью

— Говорят, вы участвуете практически во всех благотворительных акциях, куда вас приглашают. В одном фонде рассказали, что вы были единственным артистом, который мгновенно согласился поддержать их акцию.

— Участвую, конечно, не во всех, а в тех, которые устраивают проверенные люди, потому что количество предложений превышает человеческие возможности. Я и мои коллеги, конечно, выбираем, в чем участвовать. Мы знаем определенные фонды и работающих там людей, их на наших орбитах штук десять, тех, которые занимаются разнонаправленными акциями, и больше – ни-ни.

— Кто-то помогает бездомным собакам, кто-то – пожилым людям, есть ли у вас определенная область в социальной сфере, наиболее для вас близкая, болезненная, которую вы поддерживаете?

— Мы занимаемся только детьми, так сложилось. Если бы изначально в этот ряд вошел какой-то фонд, который занимается бездомными животными или стариками, уверен, мы бы тоже на это откликнулись – просто сейчас мы стараемся не распыляться, не девальвировать свое участие.

— Это какая-то ваша личная история, связанная с детьми?

— Пожалуй, нет. На самом деле, жалко всех. Я прекрасно понимаю, что помочь надо любому человеку, в том числе и тому, который сломал руку – она рано или поздно заживет, но ему сейчас плохо, что он из-за этого не может работать, голодает и страдает, и ему помочь так же важно, как смертельно больному.

Но нас на все не хватает, поэтому мы делегировали ответственность тем людям в фондах, которые этим занимаются профессионально.

— Есть ли организации, фонды, кому лично вы – не «Несчастный случай», а Алексей Кортнев – помогаете деньгами или выступлениями?

— Та же область, дети?

Алексей Кортнев в детской больнице. Фото: Михаил Терещенко

— Обычно люди не афишируют свое участие в благотворительной деятельности, а в результате возникает ощущение, что мы живем среди равнодушных и агрессивных людей — что вы думаете об этом?

— У меня такого ощущения совершенно не возникает – я живу среди отзывчивых и добрых людей. Я точно знаю, что подавляющее большинство моих друзей и знакомых или оказывают кому-то финансовую помощь, или участвуют в каких-то акциях.

Очень многие артисты активно работают с различными фондами, привлекают внимание к их работе. Среди моих друзей, с которыми я через два часа играю спектакль, из 16 человек, которые выходят на сцену, думаю, человек 12 так или иначе занимаются благотворительностью.

— У вас есть ощущение, что больше людей стали участвовать в этой деятельности?

— Есть. Это стало хорошей доброй модой, и я совершенно не стесняюсь этого выражения. Так же, как стало модно останавливаться перед пешеходным переходом или пропускать автомобиль, который выруливает из двора.

В 90-е годы невозможно было себе это представить, и это появилось именно как мода, которой сознательно занимались несколько прекрасных людей на замечательных радиостанциях, которые прямо говорили, что это модно и правильно – пропустить пешехода.

Так же и сейчас убеждают, что пожертвовать 25 рублей в приют для бездомных кошек – это модно, сделай это. И это уже работает. Думаю, будет работать еще больше. И это хорошо для тех условий, в которых мы живем. Когда государство мало заботится о своих гражданах, граждане заботятся о себе сами, друг о друге.

Переход от роли охотника к роли хозяина тяжел для мужчины

— Я замечаю, что ваше творчество очень близко людям средних лет. Вы выразили в своих песнях очень глубокое и точное ощущение возраста, взросления.

— Согласен, и я этим сознательно занимался. Я понял давным-давно, еще достаточно молодым человеком, что писать надо про себя и своих сверстников, и тогда это будут песни, которые интересны твоим сверстникам. Люди одного с тобой возраста, проживающие вокруг тебя – в твоем городе или в твоей стране, достаточно похожи, и говорить с ними о себе и о них – это единственный честный путь. Ты знаешь проблемы твоих сверстников, живущих вокруг тебя, это и твои проблемы, ты их хорошо понимаешь, значит, можешь их адекватно выразить.

Попытки заигрывать с аудиториями других возрастов, живущими в другой языковой или социальной среде, всегда выглядят достаточно жалко. Когда на сцену выползает 50-летняя дама и начинает петь танцевальную песню, под которую должны прыгать 19-летние девочки, как правило, это выглядит убого.

Мы же все взрослеем и даже стареем, начинаем чем-то болеть, чего-то лишаемся, приобретаем что-то уникальное, как нам кажется – хотя это вместе с нами приобретает миллион человек, которые одновременно с нами взрослеют, стареют, и так далее. И об этом говорить можно адекватно, так, что это заинтересует слушающую аудиторию. С течением лет я все больше в этом убеждаюсь. Сейчас я пишу о жизни пятидесятилетнего мужчины, через десять лет буду писать о жизни шестидесятилетнего.

— А какие у вас приобретения и открытия как у пятидесятилетнего мужчины?

— Я не связываю открытия с возрастом. У меня был очень счастливый в творческом плане год пятидесятилетия – все как будто все договорились сделать мне подарок, хотя я точно знаю, что никто ни о чем не договаривался.

У меня открылась школа, появилось две телевизионные программы – которые, когда мне исполнилось 50 лет, благополучно закрылись, написалась куча песен, мы сыграли очень удачные концерты, жена выиграла «золото» Рио (жена Алексея Кортнева Амина Зарипова – художественная гимнастка, многократная чемпионка мира и Европы, тренер гимнастки Маргариты Мамун, выигравшей золотую медаль на олимпийских играх Рио-де-Жанейро 2016 года. – ред.). И все это в течение нескольких месяцев, трех-четырех. Такой вот серьезный подарок к пятидесятилетию.

— А вы помните момент, когда вы почувствовали себя взрослым человеком?

— Это было какое-то событие?

— Это произошло, когда у меня родился первый ребенок. Я был тогда еще совсем молод, и мы начали работать, чтобы его кормить, как-то заботиться о нем, я очень этому сопротивлялся, я не хотел, и потом этот брак распался в результате моего нежелания это принять и неготовности к такой жизни.

Но я все равно тогда почувствовал себя взрослым человеком, потому что на мне было уже очень много ответственности – и семейной, и отцовской, к которой я, к сожалению, был готов гораздо меньше, чем к ответственности за коллег. На тот момент у нас уже возникла и начала работать группа «Несчастный случай», и я постоянно этим занимался.

На сегодняшний день я отвечаю человек за двадцать. Даже больше, если учесть, что у людей, за которых я отвечаю, есть жены и дети – тогда получается, что их не двадцать, а шестьдесят. Я руковожу предприятием из шестидесяти человек, которые впрямую зависят от того, что я делаю, как я себя чувствую, могу я ли выходить на сцену или нет, пишу новый материал или нет.

— Это не гнетет?

— В каком-то смысле гнетет, но в каком-то и возбуждает.

— Вы говорите, что возраст – это ответственность. А это не какой-то новый взгляд на вещи?

— Не знаю. Новый взгляд на вещи появляется, когда ты проходишь через кризис среднего возраста, когда у тебя меняется химия организма, и ты переходишь от завоевательной стратегии к охранительной, оберегательной.

До какого-то момента ты гребешь под себя все, что проплывает или пробегает мимо: работу, женщин, жилплощадь, автомобили и так далее, потом – у всех это происходит в разное время, у некоторых не происходит вообще, – но обычно в какой-то момент гипофиз начинает работать по-другому, и он говорит тебе: все, стоп, теперь ты король своего королевства, ты его создал, и отныне его надо оборонять.

Это совершенно другая жизненная стратегия. Теперь надо сесть на эти свои сундуки и смотреть, чтобы у тебя из них все не растащили. Если ты будешь продолжать грести, то у тебя начнут воровать со спины.

— Насколько легко вы приняли этот переход?

— Точно так же, как и все мужчины – достаточно мучительно. Переход от роли вольного охотника к роли хозяина обнесенного забором хутора, конечно, достаточно тяжелый. Ты должен принять, что теперь ты будешь жить внутри забора и отстреливаться через бойницы.

Это очень непросто сделать, и я это тоже принял довольно тяжело, но мне на это хватило где-то года мучений. Ты утрачиваешь ту цель, к которой всю жизнь шел. Понятно, что до цели невозможно дойти, как до горизонта, но вдруг она тебя перестает интересовать. Это ужасно осознать.

— У вас в жизни была некая сформулированная цель?

— Нет, просто изначальная мужская цель – завоевать весь мир, всех женщин, родить всех детей, заработать все деньги и так далее. И вдруг в какой-то момент это перестает тебя интересовать. У тебя уже есть твоя женщина, твои дети, твои деньги, твои автомобили, и теперь это все надо удерживать рядом с собой.

Смириться с этим очень тяжело. Но природа дает время на размышления – где-то через год ты успокаиваешься и понимаешь, что это просто новая парадигма, в которой ты будешь жить, и все.

— Ваш кризис среднего возраста сказался как-то на семье?

— Думаю, он ее сильно укрепил. Благодаря Амине и тому, что она пережила этот кризис вместе со мной, приняла его и поставила меня в какой-то момент на место, и очень правильно это сделала, мы сейчас крепко друг за друга держимся, сильно друг другу помогаем. И прекрасно, что дети видят, что мама и папа работают вместе, хотя и в разных областях, что мы с мамой едины.

Алексей Кортнев с женой Аминой, сыновьями Арсением и Афанасией, дочкой Аксинией. facebook.com/pg/Алексей-Кортнев

— Что женщина должна делать, чтобы поддержать мужчину в этот период?

— Быть крепкой, стойкой, относиться к происходящему с возможным юмором, ни в коем случае не психовать и не хлопать дверьми. Надо понимать, что мужчина в сорок с чем-то лет или немного раньше в этот момент болен. Это химическое перестроение организма, мышления, у него страшные ломки.

Это как иметь дело с алкоголиком: можно его ругать и бить, но нужно лечить, поэтому сколько его ни бей, он пить не перестанет. Это болезнь, которая должна пройти, ее надо переждать. Вот муж у тебя мечется в тифу – трудно ожидать от него в этот момент, что он пойдет за дровами или охотиться.

— Но дрова-то нужны.

— Значит, принеси сама, извини. Подожди, через некоторое время он поднимется – или это все закончится навсегда.

— А у женщины есть что-то похожее?

— Думаю, это сильно зависит от уровня тестостерона. Если женщина чрезвычайно амбициозна, то, наверное, есть. Есть те, кто с самого начала выполняет свою домоустроительную функцию – а такие же есть, которые в 18 лет готовы стать женой, матерью, и их довольно много. И это немало. А есть очень амбициозные, которым нужно что-то еще. Вот Аминка у меня – мужчина по складу мышления: очень амбициозная, хочет многого добиться, активно над этим работает. Может, поэтому она так умно подошла к моему средневозрастному кризису. Возможно, она очень хорошо это понимала.

— Понятно, как изменилось отношение к жизни в процессе этого кризиса, а изменилось ли как-то отношение к смерти и каким оно было до этого?

— Я пока никак не могу примириться со смертью, меня это очень заботит, мне это очень не нравится. Не могу принять собственную смерть и ту неизбежную немощь и слабость, которые ожидают перед этим. Я бы большим удовольствием дожил бы здоровым лет до девяноста и умер в одну секунду. Это было бы идеально. Очень хотелось бы, чтобы бах – и все, то, что было – сплыло.

— Дальше ничего не будет?

Логика, полученное в университете образование и всякие книжки подсказывают, что, конечно, нет. Помрем – увидим.

Иногда я неделями работаю над одним четверостишием

— Вам в жизни как-то помог мехмат, кроме того, что вы оказались в нужном месте в нужное время, встретили тех, кого должны были встретить?

— Мне кажется, мне это помогло тем, что у меня очень структурировано мышление. Я могу заниматься многими вещами одновременно, думать о разных вещах, читать разные книги, понимая, что там написано. Так что, во-первых, математика – это роскошное средство организовать свою память, да и вообще мозг, она позволяет разложить все по ящичкам и пользоваться тем, что тебе нужно в определенный момент времени.

Во-вторых, математика чрезвычайно помогает в работе, которой я иногда занимаюсь, а именно в рекламе и переводе. Перевод – это, в отличие от высокой поэзии, мгновенный перебор вариантов, выбор того, что может встать на место той или иной строки, какое слово можно заменить.

— Ваши собственные стихи очень точные.

— Иногда точные, иногда не очень. Но я над этим очень бьюсь, иногда неделями работаю над одним четверостишием, иногда везет быстро это сделать. Думаю, здесь тоже сыграло свою роль математическое образование и математический склад ума, который достался мне от мамы и папы – они у меня математики, мама в меньшей степени, папа в большей, и это очень помогает в работе над песнями, конечно.

— Как у вас выглядит процесс работы над песней? Вы ходите…

— Хожу, именно хожу, или еду за рулем. Выключаю приемник, чтобы не бормотало радио. В машине было написано очень много: столько же, сколько в юности за пешим хождением, было написано в зрелости за рулем.

— И, наверное, в одиночестве?

— Как вы себя вообще чувствуете в одиночестве?

— Прекрасно, очень хорошо. Но недолго.

— Есть ли дома такое – «тсс, папа пишет!»?

— Есть, но это плохо работает. Папа просто сбегает в туалет, включает воду, вентиляцию, чтобы был белый шум, который отсекает внешние звуки. Пользуясь случаем, хочу обратиться к своей семье: если вы думаете, что папа по полтора часа ходит в туалет – это не так, папа просто скрывается от детей и прочего, чтобы поработать!

— Бывает ли, что озаряет вдохновение?

— Конечно, очень часто. Случается, что это происходит во сне – может, раз в год. Тогда нужно обязательно заставить себя встать и записать, потому что иначе это тут же забудется.

— А музыка снится?

— Да. Но музыку я не умею записывать. Иногда снится, и кажется, что она очень красивая, но сон обманчив, он тебя блазнит. Кажется, что ты придумал что-то гениальное, а на самом деле… Если говорить о текстах, идеи пяти-шести песен пришли ко мне во сне, и они действительно оказались неплохи.

Лет пятнадцать назад был такой случай, что мне приснилась гениальная фраза, от которой в моем сне все просто помирали от смеха. Я заставил себя встать, записал ее, лег спать. Утром подошел и прочитал, что же мне такое прекрасное приснилось. На бумажке было написано: «Для насморка не надо мускула». Я думал над тем, как использовать эту гениальную строчку, но в результате она никуда не вошла.

Я бы хотел закончить свой земной путь и уйти в небытие

— Есть ли в вашей жизни что-то, что можно было бы назвать верой?

— Пожалуй, нет. У меня есть мораль, которую я стараюсь не преступать и, наверное, не преступаю, есть очень четкие убеждения. Они очень близко совпадают с принципами, которые описаны в религиозных текстах, с библейскими заповедями. Я считаю, что соблюдать их – естественно для человека социального.

Не хотелось бы, чтобы «там» что-то было. Я бы хотел закончить свой земной путь и уйти в небытие.

— Было у вас в жизни испытание славой, когда вы себя вели, как вы сейчас считаете, неправильно?

— Нет, никогда. Я получил хорошее воспитание – мама и папа объяснили мне, что гордиться и выпендриваться стыдно. Я вырос в богатой московской семье, у меня всегда с рождения все было. Папа – ученый секретарь Академии наук СССР, потом РФ, мама – высокопоставленный сотрудник закрытого института ракетостроения. У нас было сколько угодно денег, был автомобиль, квартира, дача. И я знаю, что гордиться этим и даже просто говорить об этом стыдно.

Поэтому я был абсолютно готов к тому, что я буду известен, богат и прочее. Все это ничего не значит. У меня есть любимые друзья, которые в материальном смысле добились гораздо меньшего, чем я, при этом они более талантливы, чем я, я это я точно знаю, — я просто лучше умею продавать то, что пишу.

— Вы не пытались как-то продвигать их?

— Пытался, но я очень плохой продюсер, у меня не получается.

— Вы имеете в виду, что у вас все было, в том смысле, что все ваши желания выполнялись по первому движению пальца?

— Нет, ни в коем случае. Дома всегда было все необходимое самого лучшего качества, но никогда не было ничего лишнего. В нашей семье это было совершенно запрещено. Если ты хочешь конфетку, тебе ее купят, потому что есть деньги, но если ты попросишь вторую – зачем? У тебя уже есть одна, достаточно.

— Вы своих детей в таком же ключе воспитываете?

— Абсолютно в таком же. Им разрешено все, что не запрещено. Если ребенок просит купить мороженое, и он при этом не болеет ангиной, если у тебя в кармане есть деньги, то у тебя нет оснований ему отказать, а мы часто отказываем, не задумываясь. «Папа, пойдем погуляем». – «Нет, не пойдем». — «Почему?». Ответ всегда только один – папе лень. Папе также лень купить велосипед, если деньги есть.

Бывает, что денег нет. Но погулять можно и без денег. Сейчас наш сын Сеня, ему 14 лет, ждет компьютер, он ему обещан и он ему нужен. Мы ему сказали: «Сеня, мы переехали в новую квартиру, сам понимаешь – денег нет. Жди». И он ждет, это его подарок на день рождения.

— Но в принципе вы можете пойти и купить прямо сейчас ему компьютер?

— Да, конечно, я могу найти деньги. Но я сказал: «Сеня, ты видишь, что происходит: заштукатурили стены, сейчас денег нет». И он спокойно ждет, не скандаля.

— Какие еще в вашей семье есть принципы воспитания детей?

— Принцип один: воспитывать своей жизнью, своим примером, а не словами, жить так, как мой отец жил на глазах у меня. Папа проработал сорок с лишним лет на одном посту ученого секретаря отделения информатики и вычислительной техники РАН. В какой-то момент он отвечал за ввоз всех персональных компьютеров в СССР.

Представляете, сколько он мог наворовать? Без его подписи в пределы этой страны не могла въехать ни одна машинка IBM. Он не заработал ни рубля. Я считаю, что рос в присутствии самого достойного человека, которого встречал в своей жизни, – моего папы.