Татьяна Навка и Саша Жулина: «Даже родные люди не могут жить в стерильных отношениях»

В новом проекте журнала Marie Claire #всеомоейматери Татьяна Навка и ее 17-летняя дочь Саша Жулина откровенно рассказывают о взаимной гордости и обидах, личной территории и своей большой семье.

Marie Claire: Как вам кажется, у кого легче характер?

Саша: Ой.

Татьяна: Моя дочь мне всегда говорит: «Мама, это только ты думаешь, что у тебя легкий характер» (смеется).

Cаша: Мне мама то же самое говорит. Мне кажется, с чу­жи­ми людьми я характер не показываю, только с родными. Бывает, завожусь. Не сразу, но меня отпускает, и потом все хорошо. Я над собой работаю, искореняю такие черты.

Какая черта есть в Саше, которой не хватает вам, Татьяна?

Татьяна: Даже не знаю. Мне кажется, всего хватает. На­верное, Саша не по годам мудрая. Могу сказать, чего Саше не хватает (возможно, в силу возраста). Она может прийти, сесть и смотреть в одну точку. Или в телефон. Я за это время уже переоделась и что-то сделать успела. Говорю Саше: «Ты потеряла 30 минут, просто выбросила это время». Она отвечает: «Мама, не все такие, как ты». Я же тоже в молодости не ценила время. С возрастом начинаешь думать иначе.

У вас есть границы личного пространства? Например, мой гардероб – твой гардероб. Вы существуете на разных терри­ториях?

Саша: Гардероб у нас общий. Если мне нужно, я могу взять что-то из маминых вещей.

Татьяна: У меня одно требование: чтобы Саша уважительно к вещам относилась. У нас есть вещи на двоих. К примеру, мы недавно на пару купили свитер.

Психологи считают, что отношения матери и дочери прохо­дят четыре стадии. Фазы, как правило, длятся по 7–10 лет. Вы по классификации на третьей фазе. А первая стадия – это полное единение с мамой. Ты помнишь себя до семи лет, Саша?

Саша: Помню и себя, и маму. Несмотря на то что она посто­янно была занята тренировками, никогда не жалела на меня свободного времени. Однозначно, мне хватало маминой любви и заботы.

Можешь привести пример: ты очень маленькая с мамой?

Саша: В памяти много таких моментов, например, она заби­рает меня из садика на машине. Или прогулки в выходные в парке с друзьями. Мы тогда жили в Америке. Я очень ждала, когда закончатся будни и мама меня с собой возьмет в молл – там она покупала мне pretzel (крендель).

Татьяна: Дать претцель было важно, она на час замолкала. И сидела в коляске как зачарованная. А помнишь, как я тебя подстригла налысо?

Саша: А, да. Года три мне было. Я, по-моему, даже не пла­кала, а начала расстраиваться на следующий день, когда поняла, что выгляжу как мальчик.

Татьяна: Я это сделала, чтобы волосы были гуще. У Саши очень долго не росли волосы. Я все ждала, ждала. По русским традициям в год стригут. Думаю: «Зачем стричь? И так от­ра­стут». Два года – не растут. Два с половиной – не растут. В три я решаю: «У ребенка не растут волосы, потому что я ее вовремя не подстригла». И мы проэкспериментировали.

Саша: А я ведь тогда уже начинала ощущать себя девочкой, носить исключительно платья.

Татьяна: Саша пыталась скрыть отсутствие волос, нама­тывала на голову полотенца, натягивала колготки. Я тогда долго еще опасалась, что нанесла ребенку психоло­гиче­скую травму. Зато теперь видите, какие волосы. Отросли, когда им было суждено. На моей младшей – Надежде – я уже не экспериментирую, конечно (смеется).

Татьяна, а какая была Саша до семи лет? Что первым делом вспоминается?

Татьяна: Она дебоширка была, забияка. Веселая девчонка с характером. Не сидела на месте. Ничего не боялась. До­б­рая. Ну, такая, как и сейчас.

Немецкие крендели и сегодня работают?

Саша: Стараемся их не есть. Я еще вспомнила из ярких детских моментов – гордость за маму на Олимпиаде в Ту­рине. Мне шесть было, я смотрела с трибуны, как катается моя мама, я еще не совсем понимала, что это настолько все грандиозно, что это Олимпийские игры, что она к это­­му шла всю жизнь. Бабушка плакала. Все молились. А по­том, когда ты выиграла, все заорали. И я по­ня­ла – мама всех победила. Уже после награждения ты подъехала и взя­ла меня с трибуны на руки, прокатилась со мной по всему стадиону.

Татьяна: Это было запрещено. За мной бежала куча по­ли­цейских с криками: «Нельзя!» Я же чувствовала, что в этот момент я самый могучий человек на свете. Могу делать все, что хочу. Я заслужила. Этого мы не забудем никогда.

Подбираемся ко второй стадии, когда подросток пыта­ется с мамой спорить. Когда Саша решила быть незави­симой?

Саша: На самом деле, спорила я с раннего детства, мне ка­жется. То есть мой спорщицкий нрав – это просто характер. Но я знаю, что можно и чего нельзя. Поэтому проблем со мной не было пока что.

Татьяна: Да тебе просто некогда было. Ты серьезно зани­малась спортом.

Решение пойти в спорт чье было?

Саша: Меня отдали. Как всех.

Татьяна: У нас не было альтернатив. Только спорт. Другое дело – фигурное катание или теннис.

Саша: Папа в выходные играл в теннис. И меня с собой брал. Теннис мне нравился намного больше фигурного катания. И оно пошло само собой. Я занималась на две страны – в России и во Франции. А в 15 у меня травма спины случилась.

Саша, обидно было?

Саша: Если бы было обидно, я бы не бросила теннис.

Татьяна: Она долго к этому шла. Я видела ее страх, кото­рый знаю по себе: после спорта жизни нет. Отсюда и пение появилось, надо было как-то Сашу поддержать и не дать ей потеряться.